kommari (kommari) wrote,
kommari
kommari

Category:

рассказ

буду признателен за указания на орфографические ошибки

Творожок от Патриарха

Хроники деревни Гадюкино – 5
Pharaoh's army got drownded
O Mary don't you weep! *


Bruce Springsteen (прогрессивный американский певец)


В Москву Катю провожали всей деревней. Даже секретарь партячейки батюшка Никандр пришел. Хотя в последнее время хворал. Женщины плакали, мужики смотрели угрюмо – потому что недобрые вести шли из Москвы, столицы Временно Оккупированной Территории. Опять же – когда под откос пустили единоросовский бронепоезд – нашли в сейфе секретные бумаги, из коих стало ясно, что грядут времена еще более мутные и смутные.


Но Катя, как человек молодой, ко всему относилась легко. Была она той русской красоты, которую называют тургеневской, то есть стройненькая и смугленькая, в отличие от другого русского типа: статные и светловолосые. Наверное, проход татар тысячника Чухлана оставил свой генетический след в Гадюкино. Но, несмотря на свою хрупкость, девушкой она была боевой и нисколько не боялась отправиться учиться в Москву, занятую врагами. Изучать она собралась небесную механику и баллистику, потому что с детства интересовалась космонавтикой, математику и физику знала на пятерки, астрономию же - которую в Гадюкино не отменяли, как и КПСС, чувствуя, очевидно, диалектическую связь между ними - могла бы уже преподавать и сама. А сход жителей поддержал ее в этом намерении, так как гадюкинцы сочли, что стране после Освобождения понадобятся продолжающие дело Королева специалисты, да и для самого Освобождения хороший баллистик иногда тоже даже вполне может пригодиться. Плюс один дальний родственник, бывший гадюкинец, а нынче житель Москвы, как раз уехал в Колумбию обучать тамошних коммунистов из ФАРК перепрограммировать американские дроны и прочим хай-тековским делам, полезным в современной партизанской борьбе – и на пару лет ей не нужно было думать об общаге или ином жилье.

Перекладными и по железке в Москву она добралась, в Университет поступила, естественно, без всяких проблем, друзей и подружек завела, город изучила.

Перед отъездом батюшка товарищ Никандр включил свой планшет, отбитый у проклятых единоросов, показал ей, кто в Москве-городе коммунист, а кто так, пукает только – и потому Катя никаких ошибок не сделала, в Левый Фронт сразу записалась, да Дашу Митину в Живом Журнале зафрендила.

Когда же москвичи, у которых поворовали голоса на выборах, зимой-весной ходили протестовать, Катя с друзьями была в первых рядах с красным флагом, кричала, что какому-то Путину надо уйти (Катя знала, что после дорогого товарища Брежнева в Кремле хороших людей не было, поэтому фамилиями всяких жуликов и не забивала свою голову), да освистывала либералов, которые зачем-то временами вылезали на сцену во время митингов – легко распознавая чужих классовым чутьем, которое каждый гадюкинец впитывает в себя с молоком матери.

Пока не случилось то, что случилось - в мае во время очередной демонстрации, когда полицаи создали умышленно или из-за непрофессионализма эффект бутылочного горлышка (близкая им тема во всех отношениях) и произошли весьма драматические беспорядки.

В то время, когда полицаи мутузили демонстрантов своими дубинами, Катя увидела, как здоровый мордоворот в черном полицейском шлеме-скафандре бил какого-то студентика-замухрышку, что вызвало у Кати гнев в ее юном молодом коммунистическом сердце. Подлетев к мордовороту с криком: «Ах жеш ты гадина фашистская!», она мордоворота легонько толкнула – а тот как раз на цыпочки встал, чтобы, значит, врезать проклятому педерасту еще посильнее – и от легкого толчка упал на спину. Быть может в этом и был тот эффект, о котором автор слышал в своем детстве, но так никогда и не имел возможности его проверить: что, якобы, если в бок машины, мчащейся со скоростью под 200 километров час, прыгнет лягушка, то машина слетит с трассы и, кувыркаясь, влетит в столб или дерево.

Все бы ничего, но сцену ту с разных точек снимали как сотрудники ФСБ, так и операторы федеральных каналов (то есть тоже в какой-то мере сотрудники ФСБ), поэтому уже вечером в программе «Патологанатомия протеста» она была показана в соответствующем виде – как к сотруднику правопорядка подбегает девица с красным флагом, сотрудника толкает и тот падает на спину, суча в воздухе ботинками образца НАТО 45-го размера.

И когда Катю немедленно заарестовали, то предъявили обвинение в нападении на стража порядка при исполнении.

Дело бы в иных обстоятельствах не стоило бы и выеденного яйца, но той зимой Россия опять была в точке бифуркации, что бы это выражение ни означало, а на практике это обернулось тем, что власти очень сильно струхнули. Показалось им пусть и не надолго, что пришел час отвечать за все, что наворотили. А потом, как это у трусливых людей принято, свою трусость не могли простить – правда не себе, а другим. И поэтому решили кое-кого из протестантов для острастки другим показательно наказать. И все это было бы пустое – стоило Кате лишь позвонить, и из Гадюкино приехал бы эшелон злых русских мужиков – да и Витька-сверхсрочник только-только из Сирии вернулся, где воевал с империализмом, и привез оттуда полную подводу трофейного новейшего вооружения – потому шансов у кремлевских фактически бы не было, но тут напал на простую девушку тот комплекс, что периодически (хотя и не так часто) вообще нападает на наших русских барышень – комплекс жертвенности. Тот самый комплекс, который когда-то вел совсем других тургеневских девушек в агитаторы, бомбистки, на каторгу, а то и на виселицу. И надо же случиться такой незадаче, что и Катя решила пройти свой путь до конца, то есть сразиться с кривосудием московским в одиночку, невзирая на все то, чем ей это грозит.

Надо сказать, что в отличие от многих товарищей, в тот день бывших с ней на площади, ее в тюрьме до суда держать не стали, потому быть может, что уж больно странная картина нарисовалась даже для привыкших к вранью государственных мужей и жен – маленькая хрупкая девчушка и здоровый лоб с демонстративной повязкой на голове. Так что до суда назначили Кате домашний арест. Который она сейчас и отбывала.

Тем не менее, срок ей грозил вполне даже реальный – потому что нашли у Кати еще кое-что – сделанное братом шило с наборной пластмассовой ручкой, которое у Кати всегда было с собой на случай встречи с маньяками, которыми Москва кишит. В ходе следствия значение шила выросло до грозного холодного оружия, а сама Катя превратилась в боевика-леворадикала, олицетворенной угрозы национальной безопасности страны.

***

Вот в этот день вечером, она вдруг вспомнила, что не купила молока и хлеба, хотя днем из дома и выходила – отмечалась в близлежащем полицейском участке – а значит, ни горячего молока на ночь, ни бутерброда утром. Вздохнув, она оделась, взяла свой рюкзачок и вышла на лестницу. Свет на лестнице опять не горел, но Катя, как девушка смелая, не испугалась. В кармане, правда, вместо конфискованного шила лежали ножницы, обмотанные изолентой, так что Катя чувствовала себя вполне уверенно. Однако, как только дверь за ней захлопнулось и она оказалась в темноте, чья-то стальная рука прижала Катю к стене. Сердце на мгновение остановилось.

- Ты это, ты не ори, не бойся, типа, - просипел прямо в ухо голос.

- Я это, я сержант полиции Тимченко, - голос продолжил. – За которого тебя закрыть хотят. Покушалась ты на меня, типа. Пару слов мне тебе сказать надо.

Катя немного успокоилась, хотя ножницы уже исхитрилась из кармана достать и почти уже собралась воткнуть в нижнюю часть живота предполагаемому насильнику. А насильник, который оказался вовсе и не насильником, а совсем наоборот, хотя тоже ничего хорошего, между нами откровенно говоря, продолжал:

- Слушай, ну не могу я не сказать. Хотя и запрещено. Ты не обижайся, а? Я ведь тоже деревенский, подмосковный, правда. Ну, нет у меня против тебя ничего, я бы и на следствии и на суде бы так и сказал – чего вы, козлы меня позорите, девчуха меня, мужика, значит, зверски избила. Ребятам из роты стыдно в глаза смотреть, а домой так хоть и не едь теперь – дети пальцами показывают. И девчонки все смеются, потерпевшим обзывают. А я же подраться – да я же после танцев двоих братьев Кудриных уделал, а против них в деревне никто. А тут такое вот…
Сержант тяжко вздохнул.

- А ведь начальство наше – это же ведь шакалье. С дежурства, когда в городе, половину настриженного – им отдай. А они свою половину – выше. Сечешь? Они там все – вор на воре. А ты за них еще иди, понимаешь, анус рви. И на Кавказ в командировку еще ехать. Сечешь? А там уже в нашей роте один двухсотый, да Пашке Ковальчуку ногу оторвало – на мину встал. И так тошно – да вот теперь еще и тебя, девка, на совесть вешают. Волки позорные.

Сержант снова вздохнул.

- Не обижайся ты, в общем. Я бы как чем мог помочь – я бы первым. Так ведь не так чего скажешь – все же вынут, и самого закроют. И не на пару годков, как тебя, а на всю десяточку. У них на всех папочка, только дернись…

- Ладно, - сказал сержант. – Прости ты меня, в общем. Жизнь у всех тут поганая, в этой Москве их проклятой.

И с этими словами сержант Катю отпустил, и, стуча сапогами, побежал по лестнице вниз. Хлопнула входная дверь и стало тихо.

***

Размышляя о произошедшем, Катя добралась пешком до ближайшего к дому гипермаркета, взяла корзинку и сложила туда все, что ей требовалось, да плюс вкусненькое, которым она себя раньше особо не баловала, а теперь вот побаловать решила - в свете предстоящей отсидки. И встала в очередь в кассу. Время было вечернее, народ после работы отоваривался, потому и очередь оказалась длинной. Что Катю нисколечко не раздражало – компьютер у нее конфисковали, поэтому из дел было только перечитать книгу «Что нужно знать и как вести себя при задержании, аресте и суде», ставшей лидером продаж на книжном рынке и опередившей даже книгу «Как самому собрать аэроплан и улететь отсюда подальше».

Вдруг сзади раздался женский шепот:

- Екатерина Андреевна, пожалуйста, выслушайте меня.

Катя хотела обернуться, но тот же голос сказал:

- Ради всего святого, не оборачивайтесь!

Катя не обернулась.

- Я ваша судья, Екатерина Андреевна, Крыштановская моя фамилия. Это я вас судить буду по делу о беспорядках.

Катя молчала.

- Простите меня, Екатерина Андреевна, - сказал судья. – Но я не могла не прийти и не сказать вам, как мне стыдно за то, что… Что я.. Что мне…

Хотя говорила женщина шепотом, но в голосе послышались слезы.

- За то, что мне придется вам два года лишения свободы дать. Поймите, у меня просто нет выбора. Если я откажусь – меня с работы уволят. А я одна воспитываю двоих детей, мужа как такового нет – нашел себе, подлец, молоденькую любовницу. А у меня двое пацанов, и младший аутист, и на него на одного знаете сколько денег нужно тратить – на врачей, на психологов, на специальную терапию. И что мне делать, если меня выбросят. А меня выбросят немедленно, стоит мне по закону поступить. Там ведь у них порядки как в банде – или ты с ними, или тебя съедят. Они страшные люди, Екатерина Андреевна. Более того…

Женщина явно подавила подступившие слезы.

- Они ведь и меня могут отправить в тюрьму – если я не буду играть по их правилам. Знаете, сколько раз приходилось идти не по закону, потому что мне так приказывали. И как только я проявлю честность – это мне все тут же припомнят. И с кем тогда мои мальчики останутся… Простите меня, Екатерина Андреевна.

Тут женщина зарыдала и быстрым шагом прошла мимо Кати, мимо кассы и быстро вышла в стеклянные раздвигающиеся двери гипермаркета. Люди удивленно оглядывались ей в след.

***

Катя оплатила свои покупки, переложила их в пакет и пошла к выходу. В дверях к ней неожиданно с двух сторон подошли мужчины в темных одинаковых куртках, один вынул из кармана удостоверение темно-коричневого цвета с какими-то буквами на нем.

- Гражданка, на пару слов.

Они очень аккуратно, но жестко направили Катю в сторону неприметной двери с табличкой «Только для персонала». За дверью оказалась маленькая комната, набитая пустыми корзинками, ведрами, швабрами, а на подоконнике сидел настоящий генерал. В фуражке, в форме с погонами, с большими звездами на них. Настоящий генерал, короче говоря. Он кивнул мужчинам: «Спасибо, можете быть свободны», а потом поставил перед Катей маленькую табуреточку:

- Сядьте, Катюша, хотя я у вас много времени не займу.

Катя села. Генерал остался стоять. Точнее, он стал ходить перед ней – три шага влево-три шага вправо. И начал говорить.

- Катюша, я начальник спецотдела по борьбе с экстремизмом. То есть тот, которого вы называете главным гестаповцем страны.

Он воздел руки к голове.

- Меня! Боевого офицера! Гестаповцем!

И продолжил:

- Мой дед брал Будапешт, понимаете! Я в Афганистане служил, был консультантом ХАД, службы безопасности республики. С душманами воевал, смерти в глаза смотрел, Ахмад Шаха Масуда чуть было живым не взял – и вот теперь я должен с такими как вы бороться. Вы понимаете, каково это? У меня ведь, в моем рюкзаке полевом, портрет команданте Че Гевары лежал – в пластик залитый, чтобы не испачкался. Как икона. Понимаете?

Генерал снял фуражку с высокой тульей, вытер носовым платком лоб.

- Я вам вот что скажу – между нами. Да дай мне кто сейчас приказ эту кремлевскую сволочь рвать – я бы ее как тузик грелку порвал. Лично. Ни один бы не ушел. Давил бы гадов на месте – и никаких задержанных. Сам бы ходил с пистолетом: министр – получи, министр, пулю в лоб. Член исполкома Единой России – на, член исполкома, свои девять грамм. Президент…

Тут генерал оборвал себя, посмотрел на потолок.

- Да что там говорить.

Он замолчал. Катя тоже молчала, с любопытством разглядывая генерала.

- Ну и что потом? – спросил генерал. – Что потом будет? Не знаете? Вот и я не знаю. У вас что – есть такая партия, как у Ленина? В которой Дзержинские и Бонч-Бруевичи? У вас есть специалисты, которые встанут за руль? Организаторы, менеджеры, специалисты? Вы не обижайтесь – но те, другие, которые до вас – у них же срока, отсидки, ссылки, каторги были. Вот вы, пройдите через то же самое, что они – у меня ведь книга любимая – рассказы Зощенко про Дзержинского, как он товарища умирающего на себе носил на прогулки в каземате – закалитесь, как те, и вот когда мусор отсеется от вас, станете вы как те, первые, людьми из стали – вот тогда власть и берите. А пока – вы уж не обессудьте – буду псом цепным за власть этих поганцев, а вас сажать и гнобить.

Он снова замолчал, явно ожидая реакции от Кати. Но та молчала. Так продолжалось довольно долго. Генерал надел фуражку, поправил китель. Сухо сказал:

- Можете идти. И разговора этого не было.

Катя поднялась с пластиковой табуреточки и ни слова не говоря вышла из подсобки.

***
На улице начинался дождь. Она была на полпути к дому, когда рядом неожиданно раздался резкий визг тормозов. Слева от Кати остановилась огромная черная машина, похожая на катафалк. Сбоку открылась дверь и кто-то сказал из темноты:

- Давайте до дому довезем, не стесняйтесь, Катя, садитесь.

Естественно, к чужим людям Катя никогда бы в машину не села – с нравственностью в Гадюкино было строго – однако обращение по имени показало, что данное приглашение можно рассматривать как продолжение всех предыдущих встреч сегодняшнего вечера – и Катю разобрало элементарное любопытство. Именно поэтому она забралась в машину без малейших колебаний.

Напротив нее сидел небольшой полноватый человечек с лицом, напомнившим ей игрушку из детства – Неваляшку. Такой же округлый и с детскими кучеряшками на голове.

- Катя, мне показалось важным сказать вам буквально пару слов, уж извините за столь бесцеремонное приглашение, - сказал человек, когда машина тронулась.

В салоне автомобиля было много различных приборов, пахло кожей и дорогим одеколоном. Человек нажал кнопочку какой-то стерео – или квадро? – системы. И отовсюду полился тихий, но приятный звук и голос на английском запел:

Sweet child in time
You'll see the line
The line that's drawn between
Good and bad…*


- Я эту песню, Катя, впервые услышал в вашем возрасте – и до сих мурашки по коже, - сказал человек. И на секунду замер, вслушиваясь в тревожную музыку – словно смакуя дорогой коньяк.

- Увы, - он тряхнул головой, словно отгоняя колдовское наваждение, лившееся из невидимых колонок – все очень плохо. Вы даже не можете представить, что происходит. И если бы вы знали…

Человек горько вздохнул.

- Я ведь знаю, Катя, кем вы меня считаете. Вы можете даже не говорить, я все знаю и так. Я же ведь совсем не дурак, Катя. У меня даже справка есть... Это, правда, шутка.

Человек горько усмехнулся.

Катя вообще-то и не знала, кто перед ней, поэтому и не смогла бы ничего сказать, даже если бы и хотела, но виду она подавать не стала и продолжала благоразумно молчать.

- А знаете, каково это жить – и знать, что будут писать про тебя в учебниках истории? Знаете, каково это – быть идиотом в глазах сотен миллионов ныне живущих и в глазах будущих поколений? Но я все равно выбрал это – это мой крест и мне его нести. Я ведь честно хотел, Катя, чтобы в этой стране, в которой люди любят плеть, научить их немножко демократии. Ведь свобода, Катя – это лучше, чем несвобода, и если бы этот народ понял это – мне все равно, что станет с моей исторической репутацией. Потому что есть вещи выше этого.

- Но ничего, ничего здесь нельзя сделать. Этому народу нужен только хозяин и палка, вот что я вам скажу – хозяин и палка. А стоит только хозяину отвернуться – тут же горлопаны и демагоги открывают рты…

Человек прервал сам себя:

- Я не про вас, Катя. Вы честная и искренняя девушка, вы в самом деле верите, что тут что-то можно изменить. Ни-че-го, Катя, здесь нельзя изменить. Ничего. Я уже даже в конце от безнадежности стал бадминтон пропагандировать – с намеком, понимаете? Как бы подтрунивал над ними над всеми. Но даже этого сигнала никто не понял. Только в своих блогах гадости про меня писали. А я ведь давал сигнал такой… Но и его не поняли. И не хотели понять. И вам, Катя, я советую – бросайте вы эту вашу политику, все бесполезно. Отсидите годик, второй вам простят – я лично позабочусь, вернетесь домой, выйдете замуж, заведете детей. И – если вдруг будете играть в бадминтон – у вас в деревне играют в бадминтон? – вспоминайте меня. Я хотел как лучше, честно…

Машина остановилась.

You'd better close your eyes
Bow your head
Wait for the ricochet... ***


Пропел человек из невидимых колонок.

- Прощайте, Катя, - сказал человек. На его лице было отчаяние, словно это ему, а не Кате, садиться в тюрьму. Дверь автоматически открылась и Катя увидела, что машина-катафалк стоит во дворе ее дома. Ни слова не говоря она вышла из машины.

***

Придя домой и оставив пальто и сапожки в прихожей, Катя отправилась на кухню, где выгрузила свои покупки, а потом пошла в комнату, чтобы переодеться и погрузиться в книгу, посвященную особенностям юридической системы Временно Оккупированной Территории. К ее немалому удивлению прямо в центре комнаты обнаружился черный плоский телевизор с диаметром экрана 32 дюйма и пультом, аккуратно положенным на табуреточку перед ним. Которого там отродясь не было – ни Катя, ни предыдущий хозяин, как настоящие гадюкинцы телевизиров не держали: если по телевизору нет передачи «Служу Советскому Союзу!», «Сельский час» или «Ленинский университет миллионов», то зачем такое устройство держать дома? Катя однако, нисколько не колеблясь, пульт взяла и без труда обнаружила красную кнопку, которая и запустила черное плоское устройство, предсказанное художником Малевичем в знаменитой картине. Загорелся экран и на нем появилось плоское изображение какого-то лысоватого человечка. Человечек напряженно смотрел прямо на Катю.

- Здравствуй, Катя! – сказал плоский лысоватый человечек. – Ты, наверное, очень удивлена, но я Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин.

Катя от неожиданности только открыла рот, да машинально одернула топик.

- Ты не пугайся, Катюша, - ласково сказал президент этой самой загадочной Российской Федерации (Катя про такую никогда не слышала – про СССР слышала, про Россию слышала, а про вот Федерацию – ни разу – впрочем, мелкие детали маразма, творившегося на Временно Оккупированной Территории ее, как уже отмечалось выше, волновали мало).

- Понимаешь, Катенька, я бы хотел тебе объяснить, что происходит. Никому не хочу объяснять – а тебе хочу. Потому что ты, Катюша, не какой-то там хипстер или москвич (это слово человек произнес с некоторой брезгливостью), ты ведь плоть от плоти из народа, из самого центра страны, из деревни Гадюкино. И хотя ты и связалась не с теми людьми, не в то время и не в том месте, но ты все равно наша, плоть и кровинушка.

Катя хотела что-то сказать, но так называемый президент сделал знак рукой, призывая ее молчать.

- Знаю, знаю, Катюша, наговорили тебе враги про меня многое – да ты не верь. Не за себя – за Родину душа болит, за Русь-матушку, вокруг которой враг на вражине и вражиной погоняет. Полячишки, грузины, румынцы, чухонцы – все только и думают, как бы нагадить, как бы чего украсть или отобрать у человека русского. А народ наш, Катя – это же дети сущие. Кто ему с три короба наобещает – за тем он и пойдет, хотя бы и к пропасти на край, да и шагнет с нее. Ну и какая тут может быть демократия – когда не успеешь и моргнуть, как будет в Кремле жулик какой сидеть и от страны враз ничего не останется. Был уже один, до сих пор оправиться не можем. И закона тут нет, Екатерина, в этой нашей стране закон – тайга, прокурор – медведь, а судья - волк. Вот и все наше русское право в этом – как юрист тебе скажу. Так что, нет, Катерина, только princeps legibus solutus est – и ничего больше этой стране не подходит.

«Император свободен от всех законов государства», автоматически перевела Катя, учившая латынь на факультативных занятиях в родной гадюкинской школе у добрейшего и милейшего сельского учителя Абрама Иосифовича Каца, хотя есть и другой перевод: «Нет законов для правителя».

- Такой у нас, Катюшка, народ – и был он всегда таким и таким он до скончания веков останется. И все, что можно сделать в стране нашей – это держать и не пущать. И молиться, что в следующий раз народ пойдет крушить все направо да налево как можно позднее. Держать, не пущать да молиться, Катрин, вот и все, что у нас можно поделать.

И плоский человек на экране тяжело вздохнул.

- Так что, Катюша, посадим мы тебя, уж не обижайся. Много не дадим, так, двушечку, в хорошее место пошлем, чтобы тебя не забижали сильно. И, Катя-Катерина, я могу договориться – творожок тебе будут присылать особый, от Патриарха от нашего Кирилла, от Владимира Михайловича. Хорошо?

Человек в телевизоре смотрел на нее почти жалобно-умоляюще, словно от Катиных слов зависело что-то в его жизни.

Катя посмотрела на него и впервые за весь этот вечер сказала:

- Слушайте, да вы тут все по-моему психи конченые! Вам ведь лечиться надо!

И нажала красную кнопку на пульте, который продолжала держать в руках.

И плешивый человек исчез.

А Катя пошла искать свой мобильный, чтобы позвонить в деревню Гадюкино и поздравить родственников и односельчан с приближающейся очередной годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции. Пока у нее еще была возможность это сделать. Ну и вообще поговорить с нормальными людьми.

21.10.2012, между Россией и Финляндией

Примечания.

* Армия Фараона утонула,
О Мэри, не плачь!


** Милое дитя во времени,
Ты увидишь линию,
Линию, прочерченную
между Добром и Злом...


*** Лучше закрой глаза, пригни голову
И жди, пока в тебя не попадет рикошетом.

Tags: sci-fi, ирония
Subscribe

  • в этом городе что-то горит

    Надо мне до конца попытаться досказать, что я не очень успешно сказать пытаюсь, хотя, право, есть чем заняться другим (и очень много). Вы же вот…

  • про ум, а также честь, и, конечно, про совесть

    Нас всех спас Семашко "А представить, что люди с ковидной пневмонией в обязательном порядке сами идут в больницу и падают у кабинетов с…

  • первомайское

    Про Первый май. Личное. В октябре 1993 года, когда танки Ельцина стреляли по русскому парламенту, а спецподразделения избивали и убивали москвичей,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments

  • в этом городе что-то горит

    Надо мне до конца попытаться досказать, что я не очень успешно сказать пытаюсь, хотя, право, есть чем заняться другим (и очень много). Вы же вот…

  • про ум, а также честь, и, конечно, про совесть

    Нас всех спас Семашко "А представить, что люди с ковидной пневмонией в обязательном порядке сами идут в больницу и падают у кабинетов с…

  • первомайское

    Про Первый май. Личное. В октябре 1993 года, когда танки Ельцина стреляли по русскому парламенту, а спецподразделения избивали и убивали москвичей,…